Градус милосердия

Борис Львович открыл морозилку, выгреб оттуда два замороженных шницеля и приложил их к вискам. Прохлады хватило секунды на четыре.

На календаре стоял июль, в Хайфе плавился асфальт, а прямо над диваном со страшным треском испустил дух его старый кондиционер. Агрегат издал звук, с которым тонет подводная лодка, выплюнул на плитку кусок жжёного поролона и умолк навсегда.

Борис Львович поправил очки - оправа прилипла к переносице, а майка - к спине, и он чувствовал каждый позвонок. Сердце стучало где-то в горле, и это ему не нравилось.

Он искренне считал себя человеком с безупречной кредитной историей у Вселенной. Исправно сортировал пластик, не шумел после одиннадцати и платил налоги так истово, будто лично спонсировал ремонт 22-й трассы. Взамен он рассчитывал хотя бы на прохладу.

Утром врач в поликлинике сказал:

- Борис Львович, давление у вас пограничное. В такую жару - берегите себя. Не нервничайте. Вообще.

- А если кондиционер сломается? - спросил Борис Львович.

Врач посмотрел на него поверх очков.

- Тогда не нервничайте вдвойне.

И зачем только он задал этот вопрос? Вот кондиционер и сломался. Накаркал наверное...

Мастер Эмиль приехал с опозданием на четыре часа, заглянул в недра внутреннего блока, пощупал чёрный провод и хмыкнул:

- Компрессор сгорел. Новый будет только в среду. Шаббат, жара, у меня племянник женится в Нетании.

- Эмиль! - взвыл Борис Львович, роняя шницель на ногу. - Я пенсионер! У меня гипертония и старый холодильник, который шумит громче вашего компрессора!

Эмиль вздохнул с опытом человека, которому каждый день предлагают отменить гравитацию:

- Уважаемый, жара не выключается по справке от терапевта. Природе плевать на вашу старую технику. Не требуйте от погоды жалости - она её отродясь не имела. Ждите среды.

И уехал.

Борис Львович остался один на один с раскалёнными бетонными стенами квартиры. Вентилятор лишь разгонял по комнате духоту. Он вышел на балкон и рявкнул в синее, слепящее небо:

- За что?! Я же вчера честно уступил дорогу автобусу!

Небо не шелохнулось. Солнце жарило с упорством парового котла.

Борис Львович постоял ещё немного. Потом вернулся в комнату и измерил давление. Прибор показал сто шестьдесят на девяносто пять. Он посмотрел на цифры. Потом на сломанный кондиционер. Потом на шницель, который слишком быстро оттаивал на полу.

"Не нервничайте", - сказал врач.

Борис Львович глубоко вздохнул. И пошёл в супермаркет - не за продуктами, а за прохладой.

Там он немного охладился и набрал полный пакет ледяной минералки, пачку куриных шницелей и пакет замороженной брокколи. У кассы суетилась соседка тётя Циля.

- Боря, карточку дома забыла, кассир говорит: "Арбуз откладывай!" А я внучке арбуз обещала!

Внутренний голос взвизгнул: "Не задерживай очередь! У тебя в руках ледяные бутылки и каменные шницели, пакеты уже режут пальцы, беги домой!"

Но Борис Львович проклял собственную воспитанность, молча оплатил чужой арбуз и взвалил его на плечо вместе со своими пакетами. Под палящим солнцем арбуз легче не стал, а пластик впился в онемевшие ладони.

- Спасибо, Боря, - сказала Циля. - Я тебе верну. И пирог испеку. С вишней. Арбуз позже заберу.

- Ага, - сказал Борис Львович.

Прохладнее на улице от этого поступка не сделалось ни на градус.

Ковыляя к подъезду с этой проклятой ношей, у самой двери он заметил кота. Кот распластался на тротуарной плитке рыжей шкуркой и тяжело дышал. В тени было под сорок. Воды рядом - ни капли.

Борис Львович остановился. Посмотрел на кота. Потом на свои руки, занятые пакетами. Потом на лестницу - три этажа без лифта, с арбузом на плече. Внутри всё ныло. Сердце стучало. Давление, наверное, уже под сто семьдесят.

"У меня гипертония", - подумал он.

Кот открыл глаза. Посмотрел на него. И снова закрыл.

Борис Львович постоял ещё секунду. Потом поставил пакеты на асфальт и присел на корточки.

- Ну и что мне с тобой делать? - спросил он.

Кот не ответил.

Борис Львович вздохнул. Взял кота одной рукой. Подхватил пакеты другой.

Он ввалился в душную полутьму подъезда, потом в квартиру и ногой прикрыл дверь.

Налил в глубокую миску воды и поставил на пол. Кот жадно лакал. Пока кот пил, Борис Львович открыл холодильник, отрезал от тунца, которого берёг на шаббат, щедрый ломтик и положил рядом с миской.

Сам обессиленно рухнул на стул.

Вокруг ничего не изменилось: кондиционер не ожил, а градусник за окном продолжал плавиться. Но Борис Львович вдруг вспомнил Эмиля: "Жара не выключается по справке от терапевта".

И почему-то эта фраза теперь звучала не про погоду. А про всё.

Он смотрел, как кот ест. Кот не жаловался. Не требовал. Не торговался с небом. Он просто пил. И ел. И был благодарен. Наверное.

Борис Львович снял очки. Протёр их о майку. Надел обратно.

Кот расправился с тунцом, запрыгнул на диван, устроился прямо напротив слабого потока воздуха от старого вентилятора и замурчал, наполняя комнату живым звуком. Дополнительно к шелесту вентилятора.

Борис Львович сел рядом. Приложил к горячему лбу ледяную бутылку с минералкой. И закрыл глаза.

Он слушал, как кот мурчит. Долго. Минуту. Две. Пять.

И вдруг понял, что не думает о жаре.

Совсем.

На термометре по-прежнему было плюс сорок два. Сердце стучало. Давление никуда не делось.

Но кот мурчал. Ровно. Спокойно. Живо.

И Борис Львович не хотел, чтобы он замолчал.