Как друзья слона делили

- Исаак, ты опять ускорился!

- Сёма, я не ускорился. Я просто допел фразу.

- Фраза должна подчиняться музыке.

- А музыка, по-твоему, кому должна подчиняться?

Семён Абрамович вздохнул и поправил скрипку под подбородком.

- Давай ещё раз. Только на этот раз без самодеятельности.

- С удовольствием. А ты попробуй без начальства.

За столиком у стены сидели Мома и Лёня. Мома был настройщиком пианино и обладал абсолютным слухом. Лёня шил одежду и в музыке разбирался примерно так же, как Сёма в портновском деле, зато умел находить нужные слова.

- Сёма, - заметил он, - ты бы хоть иногда давал людям возможность ошибиться самостоятельно.

- Я не запрещаю ошибаться. Я просто исправляю.

- Вот за это тебя и любят. Особенно те, кто успел уйти.

Все засмеялись, кроме Исаака.

Они дружили много лет. Все четверо были слепыми от рождения. Сёма играл на скрипке, Исаак был кантором. Их совместные выступления собирали полный зал. Исаак вёл мелодию голосом, Сёма отвечал скрипкой. Они знали музыкальные привычки друг друга почти наизусть.

По крайней мере, Сёма так думал.

Он мог определить ошибку в чужой партии раньше, чем музыкант успевал её заметить. Исаак тоже обладал прекрасным слухом, но иногда позволял себе менять темп, задерживать фразу, искать собственное звучание.

Перед репетициями они разбирали свои партии по нотным листам, напечатанным шрифтом Брайля. Рельефные точки под пальцами превращались для них в ноты. Потом партитуры откладывали: во время исполнения каждый играл свою партию по памяти.

В тот вечер Исаак снова остановился посреди мелодии.

- Сёма, я хочу попробовать иначе.

- Зачем? Мы уже нашли правильное исполнение.

- Мы нашли твоё исполнение.

- А ты предлагаешь испортить его?

Исаак аккуратно сложил свою партитуру.

- Знаешь, я устал петь так, будто сдаю тебе экзамен.

- Не преувеличивай.

- Я не преувеличиваю. Я ухожу.

Он ещё постоял секунду. Сёма слышал, как он переступил с ноги на ногу, как будто собирался что-то добавить. Потом Исаак вздохнул - коротко, как будто решил что-то для себя, - и пошёл к двери.

- До завтра, - привычно бросил Сёма.

Но Исаак не ответил.

На следующий день его не было.

Сёма пришёл в клуб раньше обычного. Достал партитуру, провёл пальцами по знакомым строкам Брайля, проверил начало своей партии. Потом поднял скрипку и начал играть их общую мелодию.

Он знал каждую ноту, каждую паузу. Всё было чисто, точно, безупречно.

Он дошёл до места, где должен был вступить голос Исаака, и замолчал.

Подождал секунду. Потом ещё одну.

Тишина.

Сёма начал сначала.

- Ну как? - спросил он Мому, когда закончил.

- Хорошо играешь.

- Я знаю. А вместе с Исааком было лучше?

Мома не ответил.

- Не надо меня жалеть, - раздражённо сказал Сёма.

- Я тебя и не жалею. Просто один инструмент не заменяет другой.

Лёня, сидевший рядом, добавил:

- Особенно если второй - человек. У него, знаешь ли, ещё и характер имеется.

Сёма промолчал.

Вскоре организатор предложил друзьям поездку в зоопарк. Там готовили специальную экскурсию для незрячих посетителей: можно было познакомиться со слоном и осторожно потрогать его.

- Слона? - переспросил Лёня. - А он в курсе, что мы едем?

- Надеюсь, - ответил Мома. - А то неудобно получится: мы к нему с визитом, а он нас не ждал.

- Главное - чтобы экскурсовод не начал рассказывать, какого цвета у него уши, - заметил Сёма.

- А что? - оживился Лёня. - Может, у него уши в тон хоботу?

В зоопарке их встретила смотрительница.

- Это Давид. Он взрослый, спокойный, привык к посетителям. Подходить будем по очереди. Я буду рядом и помогу каждому прикоснуться к нему. Только, пожалуйста, выполняйте мои указания.

Первым подошёл Сёма. Осторожно провёл ладонью по боку слона.

- Колонна. Мощная, основательная колонна.

- А ты уверен, что это колонна? - спросил Лёня. - Может, просто очень толстая нога?

- Я знаю, что такое нога.

- Конечно. Ты же у нас специалист по всему.

Мома прикоснулся к хоботу.

- Гибкий шланг. Подвижный, с отличной амплитудой.

- Шланг? - удивился Исаак, ощупывая широкое ухо. - А у меня тут театральный занавес. Мягкий, широкий, царский. Как в Большом театре.

- У слона нет театрального занавеса, - немедленно возразил Сёма.

- А у тебя, как я понимаю, даже слон не имеет права на собственное мнение.

Лёня ощупал толстую ногу.

- Сапог. Огромный зимний сапог. На меху, наверное.

- Это нога, Лёня, а не сапог!

- Для тебя - нога. Для меня - сапог.

- Ты портной, а не сапожник!

- Зато я не называю слона колонной. У меня хотя бы фантазия работает.

Все засмеялись.

Смотрительница сообщила, что Давид направляется к поилке, и попросила посетителей отойти. Слон набрал хоботом воду и принялся поливать себя. Несколько брызг долетели до друзей.

- Ой! - вскрикнул Мома.

Лёня прикрыл голову руками.

- Это что, дополнительная услуга? Нас на слона позвали, а не в баню!

- Нас пригласили на экскурсию, а выдали душ! - рассмеялся Исаак.

Сёма тоже засмеялся. Но вскоре понял: Исаак молчит и больше не участвует в разговоре.

- Ну что, - обратился он к друзьям, - кто из нас всё-таки прав?

- Я, разумеется, - сказал Лёня. - У меня сапог. Сапог - вещь конкретная.

- А если серьёзно?

- А если серьёзно, - ответил Исаак, - я потрогал ухо. Мягкое, широкое. Мома - хобот. Ты - бок. Лёня - ногу. Каждый описал то, к чему прикоснулся.

- Но слон-то один, - сказал Сёма.

- Вот именно, - ответил Исаак. - А ты почему-то решил, что только твоя часть и есть весь слон.

Сёма замолчал.

- Исаак, я ведь…

- Не надо, Сёма. Ты всегда так делаешь. Сначала решаешь, как всё должно быть, а потом объясняешь остальным, почему они неправы.

- Я хочу, чтобы у нас получалось хорошо.

- Я тоже. Но я хочу не только правильно петь. Я хочу, чтобы меня слышали.

Исаак отошёл к автобусу.

Сёма остался стоять. Ему хотелось немедленно ответить, доказать, объяснить. Он уже приготовил несколько убедительных фраз. Но впервые подумал: а вдруг сейчас лучше не говорить?

В автобусе он сел рядом с Момой.

- Скажи, ты ведь тоже слышишь все ошибки?

- Конечно.

- И всегда знаешь, как надо?

- В настройке - чаще всего. В музыке - не ко мне.

Сёма кивнул. Лёня с соседнего сиденья вмешался:

- А я вот знаю, как должен сидеть пиджак. Но если человек хочет носить его наизнанку, я сначала спрошу, зачем. Может, мода такая.

Сёма улыбнулся, но потом снова задумался.

На следующий день Исаак опять не пришёл на репетицию.

А в четверг у них было выступление. Не клуб, не репетиция - настоящая сцена, полный зал, афиши с двумя именами. Сёма вспомнил об этом только утром в среду, и внутри у него всё оборвалось.

Он позвонил организатору.

- Найдём кого-нибудь? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- За день до концерта? Сёма, ты же сам знаешь, как это работает.

Он знал. Кантор, который согласится петь с листа чужую партию за один вечер, - это не кантор. Это авантюрист. Или безумец.

Он обзвонил троих. Первый сказал: "Не готов". Второй: "В четверг не могу". Третий долго молчал, потом спросил: "А Исаак знает, что вы мне звоните?" Сёма положил трубку.

Он позвонил Исааку.

- Ты придёшь завтра?

- Не знаю.

- Я хочу, чтобы мы снова играли вместе.

- А я хочу, чтобы ты перестал меня исправлять ещё до того, как я закончу фразу.

Сёма сжал телефон.

- Я постараюсь.

- Ты уже много раз старался, Сёма.

- Знаю.

Исаак помолчал.

- Мне нужно время.

И положил трубку.

Сёма положил телефон на стол. Впервые ему нечего было исправлять, нечего доказывать и некого убеждать.

В четверг он приехал в зал один. Афиша висела на входе - два имени, его и Исаака. Он провёл по ней пальцами: рельефные буквы, знакомые до последней точки. Второе имя было чужим.

Организатор встретил его у сцены.

- Ну что?

- Ничего, - сказал Сёма. - Я не нашёл.

- Отменяем?

Сёма помолчал. В зале уже собирались люди. Он слышал, как они входят, как переговариваются, как скрипят кресла. Полный зал.

- Я сыграю один, - сказал он. - Что смогу.

Он играл их общую мелодию. На месте, где должен был вступить голос, он не остановился - провёл фразу скрипкой, как будто голос был. Зал слушал. Никто не хлопал в том месте, где обычно хлопали после первой части. Сёма почувствовал это, как чувствуют сквозняк.

После концерта к нему подошла женщина.

- А где второй? - спросила она.

- Заболел, - сказал Сёма.

Она помолчала и отошла. Сёма стоял в пустом зале и слушал тишину. Он знал: это не "заболел". И она знала. И зал знал.

Он сидел в клубе один и играл это место снова и снова. Пробовал иначе - задерживал фразу, как Исаак, - но получалось не его. Получалось подражание. Голос Исаака не складывался из скрипки.

Сёма опустил смычок.

Он мог найти любого кантора в городе. Мог заплатить, уговорить, объяснить. Но такого, как Исаак, - с его упрямством, с его задержками, с его "я хочу, чтобы меня слышали", - не было. И, наверное, не будет.

Он сидел в тишине и впервые не искал, что исправить. Искать было нечего. Он просто слушал, как в пустом клубе звучит его собственное дыхание.

Через несколько дней Исаак всё-таки пришёл в клуб. Не сразу подошёл к пюпитру, не стал доставать партитуру. Сел рядом с Момой.

Сёма поднял скрипку. И на секунду замер - пальцы на грифе, смычок в воздухе. Он вдруг понял, что не знает, запоёт ли Исаак. Что тот может встать и уйти снова. Что "мне нужно время" могло значить не "я вернусь", а "оставь меня".

- Попробуем? - спросил он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

- Как раньше? - спросил Исаак.

Сёма помедлил.

- Нет. Давай попробуем по-твоему.

- А если мне не понравится?

- Тогда попробуем по-другому.

Исаак улыбнулся.

- Надо же. Маэстро спросил.

Он достал партитуру, пробежал пальцами по рельефным строкам, закрыл её и начал петь. В знакомом месте задержал фразу, чуть изменил темп.

Сёма почувствовал привычное желание остановить его. Пальцы уже приготовились вернуть мелодию в прежнее русло.

Но он подождал.

И услышал, как голос Исаака повёл мелодию туда, куда сам Сёма никогда бы её не повёл. Скрипка вступила следом, подхватила эту фразу и ответила ей.